Главная » Кухня » Декабрь 2017 — ЖУРНАЛ — АКАДЕМИЯ ЛИК

Декабрь 2017 — ЖУРНАЛ — АКАДЕМИЯ ЛИК

Когда-то, когда меня еще не было на свете, мой папа впервые поцеловал маму. Так, спустя десять лет, под Новый год, появился я. Лучше бы он этого не делал. Помню только одно, что не очень-то хотел выходить на этот грешный свет, видимо предчувствуя свою нелёгкую долю.

В утробе матери я намеренно затянул пуповину на своей шее.

В больнице врач сообщил моим родителям:

  • Вам срочно нужно делать кесарево, иначе есть угроза удушения младенца.

Моя мать испуганно посмотрела на доктора и тут же дала своё согласие.

В тот же день её положили на операционный стол. Так благодаря кесареву сечению на свет появился я.

Но как бы я ни сопротивлялся, противиться моему рождению было бесполезно. Мне пришлось начинать всё сначала, как и всем душам умершим и родившимся заново. Как же мне это было в облом! Всё сначала. Ведь ещё совсем недавно я сидел на своей четырёх палубной яхте в Антибах и попивал Пина Коладу. У меня была своя охрана, свои вертолёты и самолёты. Многомиллионные счета в швейцарских банках. Всё, чего я так добивался в лихих девяностых, в одно мгновение вдруг испарилось, исчезло из-за пули-дуры так нелепо оборвавшей мою жизнь! Не поладил с партнёрами по бизнесу и вот тебе на — всё сначала?!

Моё новоиспечённое тело, всё в слизи, акушерка вынула из матери и взяла на руки. Я приоткрыл один глаз и осмотрелся. Осознав, что только что родился заново, я истерически закричал, дрыгая своими непривычно крохотными конечностями, на основании чего, врачи тотчас постановили: У вас здоровый ребёнок.

По-моему, эта неприятная женщина, называющаяся теперь моей матерью, никак не ожидала, что у неё может родиться мальчик.

После операции врач поднёс меня к её покрасневшему, распухшему лицу:

  • Поздравляю, у вас мальчик! — радостно объявил он.

Мать скорчила гримасу:

  • Вы, наверное, ошиблись! Я заказывала девочку! Узи показывало девочку! Это не мой ребёнок! — кричала она. У меня не может быть такого страшного ребёнка! Верните мне мою дочку! — кричала и плакала она в ужасе, пока врачи зашивали её живот.

Глядя в лицо этой озлобленной женщине от страха я и сам заорал.

— Господи, я же так верил в тебя! Я всегда, прежде, носил большой нательный крест и даже читал Отче наш перед сном. За что? — твердил я, — За что ты избрал мне матерью именно эту толстую бесчувственную корову? Не может быть, чтобы я родился у своей бывшей домработницы, которую незамедлительно бы уволил, если бы ни моя скоропалительная смерть.

  • Хочу назад, — вопил я! Родите меня немедленно обратно! Иначе я всё равно покончу с собой!

Спустя какое-то время матери всё-таки втолковали, что у неё мальчик, и она с отсутствующим видом принялась кормить меня своей противной грудью.

  • Боже мой, что это? — думал я. Уберите от меня это!

Она силой втиснула в мой маленький ротик свой огромный сосок и противная жидкость полилась мне в горло.

  • Не хочу! — вопил я. Дайте мне лучше козье молочко, которое я потягивал по утрам в Куршевеле, после очередной попойки с друзьями. Хочу в Куршевель, — подумал я и на мгновение улыбнулся, вспомнив о всех прелестях прежней жизни. Но реальность быстро вернула меня обратно. Я ощутил противную жидкость у себя во рту. Не в силах переносить эту гадость я намеренно прикусил своими дёснами её сосок.

Мать заорала так, что в палату влетели медсёстры.

Я довольно улыбнулся.

Мой новоиспечённый отец в роддоме нас не встретил. На радостях, что у него родился сын, он ушёл в запой, потому, спустя три дня, поймав маршрутку, мать повезла меня домой. В маршрутке какой — то грязный бородатый мужик в облезлой кроличьей шапке показал мне козу.

  • Ути пути, — сказал он и склонил свою красную от мороза морду прямо надо мной.

Мать принесла меня в коммуналку.

  • Нет, что ты делаешь? Я не хочу здесь жить! Верни меня в мой замок под Парижем! Не хочу! Это же клоповник! — вопил я.

Но эта противная женщина словно издевалась надо мной. Она уложила меня под ёлкой возле валяющегося на полу мужика.

  • Да когда ж ты, наконец, заткнёшься! — рявкнула она, — Вот уж родила на свою голову.
  • Ты это что, со мной? — возмущался я. — Да я тебя! На годик бы назад, я б тебя по стенке размазал, что б ты не успела стать моей мамашей.
  • Вот, держи, алкаш, подарочек тебе на новый год! — сказала она моему новоиспечённому отцу и вышла из комнаты. Так, я впервые увидел своего батю.

Отец открыл глаза и подполз ко мне.

  • Сынуля – еле пробормотал он и тут же снова отрубился.

Так я встретил свой первый Новый год, лёжа под елкой и разглядывая ёлочные игрушки. Надо же, прежде я никогда не обращал никакого внимания на то, какими красивыми могут быть эти волшебные шарики, висящие на ёлке. Наконец-то, подумал я, нашёл время подумать о жизни, полежать, отдохнуть. А то всё суета сует! Всё время, куда-то бежишь, о чём-то договариваешься, там урвать, там – схватить, одному на лапу дать, другому подсобить. Боже мой, оказывается, не всё так было хорошо, как казалось на первый взгляд. Не об этом ли я мечтал всю свою прежнюю жизнь, лежать под ёлкой и разглядывать сказочные шары? И вот теперь есть время отдохнуть, подумать о жизни и так просто подумать о чём-нибудь. С этими мыслями я заснул.

На следующий день мать принялась меня купать. Недолго думая я устремил струю прямо ей в лицо.

  • Ах, ты сволочонок маленький! — заорала она.
  • Ничего, я подпорчу тебе существование. Чтобы жизнь мёдом не казалась, — подумал я.

Прошло полтора года.

— По-моему я достоин большего! — думал я, глядя на своих уж точно неидеальных родителей.

Мать необъятных размеров носилась по коммунальной кухне, в то время как я, сидя на холодном полу в одних колготках держал в руках куклу. Да, вы не ослышались, именно куклу, потому что всё в этом жутком захолустье ещё до моего рождения было приготовлено для девочки. И спал я тоже в ненавистной мне розовой кроватке с рюшками и бантами.

Мать усадила меня за стол и стала кормить овощным пюре.

Его запах вызывал у меня отвращение, и мне никак не хотелось его есть.

  • Ну, давай, одну ложечку. Давай, за маму, — она запихнула в меня пюре.

Скривившись, я отрыгнул всю смесь прямо ей в лицо.

На следующий день после того, как мать искупала меня, она взяла меня на руки и понесла в комнату:

  • Моя ж ты маленькая! Сейчас мы тебя оденем, причешем наши волосики, и будешь как настоящая принцесса.

Она стала натягивать на меня розовое платьице.

  • Подожди, что ты делаешь? — закричал я, конечно же, мысленно! — Стой! Я же мальчик! Стяни с меня это тряпьё!

Тем временем мать уже повязывала на моей голове бант.

  • Коова! — наконец выговорил я, пытаясь хоть как — то оскорбить эту несносную бабу.

Её лицо замерло в изумлении. По всей-видимости это и стало первым, произнесённым мною, словом.

Прошёл ещё один год.

Мать усадила меня за стол и поставила передо мной тарелку с кашей.

В ужасе я зажмурился.

  • Что это? Неужели это действительно происходит со мной? Я живу в какой — то коммуналке в Мухосранске, в тысячах километрах от знаменитой Рублёвки, где по-прежнему стоит мой огромный дом на десяти гектарах земли, в котором проживают мои родственнички. Где горничные банками подают мою любимую чёрную икру. Где рекой льётся шампанское. Где ездить на занюханном мерседесе просто не прилично. Где … стоп, стоп, — сказал я, — Хватит! Иначе от этого просто можно сойти с ума. Всё, сейчас я крепко зажмурюсь, а когда открою глаза, то весь этот кошмар рассеется и всё снова будет как раньше. Я буду красавцем мужчиной с ослепительной улыбкой и с бриллиантовой кредитной картой в кармане.
  • Жри, сволочь! — услышал я и открыл глаза.

Передо мной сидела всё та же жирная баба, и тыкала мне прямо в рот ложку каши.

Я понял, что волшебства не случилось. И я по-прежнему её маленький уродливый сынок. Я скривился и заплакал.

  • Да сколько же это может продолжаться?! — истерично завопила она и дала мне подзатыльник, — Ни ребёнок, а выродок какой — то. За что же мне это наказание?
  • А мне за что? — думал я, — Дала бы мне оладьи с вареньем или блинчиков, нет, пичкает меня всякой дрянью, да ещё и поражается, что я ни ем ничего.

— Коова! — опять повторил я вслух своё любимое словцо.

  • Ах, ты ж сволочонок маленький! Так говорить на мать!
  • Да какая ты мне мать? — возмущался по-прежнему я. Ты себя в зеркало видела? У меня красивая, интеллигентная, добрая мама, была, по крайней мере, — опять подумал я. — А ты прямо чудовище лупоглазое какое – то.
  • Газила с Тагила! — вдруг вслух вырвалась у меня фраза, которую неоднократно разучивал со мною мой отец. Думаю, он так тешил своё больное самолюбие.
  • Что? — она выпучила на меня свои глупые зенки. — Что такое? — она истерично выскочила из кухни.
  • Отец, ты слышишь? Ты слышишь, что он только что сказал? Говорила же, не смотреть при ребёнке такие жуткие фильмы! Он как губка всё в себя впитывает.

В кухню, почёсывая своё волосатое пузо, вошёл отец.

  • Ты слышал, что он на меня только что сказал? — не унимаясь, вопила мать.
  • Ну что, что? – буркнул он в ответ, подойдя ко мне.
  • Что ты тут мамулечке такое сказал? — сюсюкая как с ребёнком, поинтересовался он.
  • Он сказал: Гадзила с Тагила! — возмущалась мать.

— Да ты что?! Мой сынуля! — с гордостью, этот противный мужик, чмокнул меня прямо в лоб!

  • Придурок! Так только жмуриков чмокают! — возмутился я.
  • Вот и я говорю ребёнок весь в тебя! Вот была бы девочка, — с сожалением она вздохнула.
  • Я взглянул на свою одежду. На мне по прежнему красовалось детское розовое платьице.
  • Девочка? Тебе сынули мало?
  • Раз так, сам его и корми! — Она швырнула ложку на стол.

Отец поднял ее и, набрав из тарелки немного каши, вновь поднёс к моему рту.

Я снова зажмурился.

Я отвернулся. Как же я ненавижу перловку. Когда в ранней юности, ну в другой жизни, я переел её так, что всю последующую свою взрослую жизнь к ней не притрагивался. А тут, на тебе! Отец по-прежнему глядел на меня своим влюблённым взглядом.

  • Ну, давай, сынуля, покушай, а то наша мама даст тебе рыбьего жира. Ты ведь не хочешь этого, правда?
  • Рыбий жир, — пронеслось в голове у меня. — Да так скотину не кормят, как кормите меня вы.
  • Ну, давай, сынуля, — терпеливо твердил папаша. А то наша мамочка нас с тобой сожрёт.

Я тут же представил себе картину, как мать вырастает в своих размерах и, взяв вначале моего отца за ногу, кладёт его себе в рот, а затем дело доходит и до меня. От страха я поёжился. Чтобы не вызывать ещё больший гнев, представив, что ем чёрную икру, я открыл наконец рот и проглотил ненавистную еду.

  • Вот и умница! — воскликнул отец.
  • Я с отвращением стал жевать кашу.

В это время мать суетливо собиралась на работу.

  • Ну что, ест? — она снова влетела на кухню, надевая пальто, которое очевидно не сходилось у нее на животе.
  • Ещё как ест!
  • Ну, вот и хорошо! А ты, — она погрозила отцу пальцем, — смотри мне, ни капли! Узнаю, прибью! И когда ты, наконец, образумишься? Все мужики как мужики, а ты — тряпка! Работу бы, что ли нашёл! Самому не надоело у меня на шее сидеть? Я ишачу, а он… — она покачала головой и махнула рукой.
  • Приду, чтобы всё мне здесь прибрал. А ребёнка на улицу надо сводить погулять.
  • Хорошо, — одобрительно кивнул отец.

Мать снова выскочила из кухни и хлопнула за собой входной дверью.

  • Ну, наконец-то чудовище оставило нас одних, — выдохнул отец. Гадзила ушла, — он потрепал мои волосы.
  • Да, это уж точно, — подумал я. В этом я полностью с тобой солидарен, но только в этом, — возмутился я, увидев, как отец потянулся за бутылкой водки.
  • Брось, немедленно брось! — заистерил я. — Тебе же со мной ещё гулять?!

Не обращая на меня внимания, он стал хлестать водку прямо из горла бутылки.

Отставив бутылку, отец снова принялся кормить меня.

  • А теперь ложечку за маму.
  • Нет, — отвернулся я, — за неё уж точно не буду есть.

Будто поняв моё возмущение, он добавил:

  • Ладно, не хочешь за маму, тогда за меня, хотя, погоди, за меня ты уже ел! Хорошо, теперь ложечку за сладкую жизнь. Съешь кашки, я тебе потом шоколадку дам.

Он словно угадал мои мысли. Я аж засветился от счастья.

  • Вот за это с превеликим удовольствием, — подумал я и разжал губы. — Шоколад! Обожаю шоколад! Помнится, ел его килограммами.
  • Ишь ты какой! — улыбнулся отец, продолжая хлестать водку. —

Будешь так кушать, станешь вторым Шварценеггером.

Я поморщился. Нет, только ни Шварценеггером! Терпеть не могу таких качков!

Съев ещё несколько ложек каши, я с нетерпением ждал обещанного шоколада.

  • Ну вот, поели, теперь можно и телек посмотреть, — сказал отец и в очередной раз почесал своё волосатое пузо.
  • Нет, нет, только не это! А как же на счёт погулять?

Я вытянул ладошки вперёд, требуя сладости.

Я снова поморщился.

Я отрицательно покачал головой.

  • Тогда что? — издевался он.
  • Соколад! – громко закричал я.
  • Ух ты какой! Действительно на ходу всё схватывает.

Он достал из ящика маленькую шоколадку и протянул мне.

  • Только смотри, матери не говори, а то нам с тобой влетит.

Я кивнул. Он развернул упаковку. Я схватил шоколад и с наслаждением стал его облизывать. Боже мой, как же давно я не ел его. Наверное с тех пор прошло более трех лет.

Отец взял меня на руки и понёс в комнату.

Усевшись у телевизора, он усадил меня рядом. Я по-прежнему продолжал с наслаждением облизывать шоколад.

По телеку шёл художественный фильм. На экране мелькала красивая светловолосая женщина.

О, я её знаю! — подумал я.

Указав пальцем на экран, я заголосил.

Отец удивлённо взглянул на меня.

— Да, Шарлиз Терон. От даёт! А у тебя губа не дура!

Ещё бы, — размышлял я. Я же спал с ней, до того как переключился на Монику Белуччи. Впрочем, с кем я только не спал!

Я даже задумался, перебирая всех женщин в своей предыдущей жизни.

Так мы просидели перед телевизором ещё пару часов, пока отец окончательно не напился и не заснул.

Я стянул с себя ненавистное розовое платье и, оставшись в одних колготках и майке, соскользнул с дивана и вышел из комнаты. В коридоре стояла соседка по комнате, Сонечка. Ох уж мне эта Сонечка! Был бы я постарше! Да что уж теперь!

  • Привет, малыш, — сказала она и присела на корточки.
  • Пливет, — ответил я, кокетничая, и мой взгляд тут же скользнул на её роскошную пышную грудь.
  • Опять один? А где мама?
  • Мама на лаботе, — смущаясь от ее пристального, невероятно сексуального взгляда, ответил я.
  • А папа?
  • Папа спит.
  • Ну, тогда пойдём ко мне, — она взяла меня за руку и повела в свою комнату.
  • О, да! — с восторгом подумал я. Знала бы ты меня раньше! Хотя вряд ли. При других обстоятельствах, я никогда бы не заглянул в это захолустье.
  • Ну, проходи, — она толкнула дверь, и я оказался в ее просторной светлой комнате, — Чем же тебя угостить? — произнесла она, шаря по полкам.
  • Соколад, — сказал громко я.
  • Шоколад! Ты хочешь шоколад? — улыбнулась она.

Она достала плитку шоколада и подошла ко мне.

  • А мама ругаться не будет?
  • Нет, — отрицательно покачал я головой.
  • Ну, тогда держи, — она торжественно вручила мне шоколадку —

Что надо сказать тёте?

Она взяла меня на руки и посадила себе на коленки. Покачивая ими то вверх то вниз.

Подпрыгивая у неё на коленях, я улыбался.

  • Да, да, ещё! — радовался я и хлопал в ладоши.
  • Синицына, к тебе пришли! — раздался из прихожей голос бабы Веры, живущей в одной из комнат нашей коммунальной квартиры.

Соня сняла меня с колен и поставила на пол.

  • Есё! — возмутился я.
  • Побудь здесь, я сейчас, — сказала она и вышла из комнаты. Я развернул фантик и приступил к поеданию шоколада.

В этот момент Сонечка снова показалась в комнате, но уже не одна. Её сопровождал какой-то двухметровый мужлан.

  • Толик, проходи,- кокетливо сказала она.
  • Опа! Ты не говорила что у тебя сын! — удивился Толик.
  • Это не мой ребёнок. Так, соседский мальчик.
  • А я уж было подумал, что твой.
  • Можем наверстать упущенное, если хочешь?
  • Давай ка, Женечка, — она проводила меня до двери и вежливо выпроводила. — Теперь взрослые должны побыть одни.
  • Я тоже взрослый! — подумал я, и тут же глянув в зеркало на своё отражение, понял, что это совсем не так.

Я уныло вышел из комнаты, оставив их вдвоём. Через несколько минут оттуда стали раздаваться возгласы и стоны.

Недолго думая, я слегка приоткрыл дверь. То, что я увидел, было выше всех описаний. Даже за всю свою многолетнюю практику я не видал ничего такого, что вытворяли эти двое.

  • Круто! — подумал я и закрыл дверь. — Да, век живи, век учись и дураком помрёшь! — Я уныло побрёл по длинному коридору.
  • Как мне всё это надоело! Да, хуже не бывает – подумал я, рассматривая обшарпанные стены коммунальной квартиры, но, по всей видимости, ошибся. Потому что худшее было ещё впереди.

Прошёл ещё один мучительный год.

Стоя на пороге яслей, мне почему-то стало совсем грустно.

Мать держала меня крепко за руку, чтобы я никуда не делся, и разговаривала с воспитательницей.

Я же, тем временем, грустно озирался вокруг.

  • Да, вот так дела, — думал я. — Ещё один сплошной концлагерь. Здесь не разгуляешься, хотя…

Мне всё-таки удалось улизнуть от матери и, пройдя в просторную комнату, где было много таких же малышей как и я, сразу же направился к игрушкам.

  • Вот тебе на! — думал я с восторгом, пялясь на разные машинки, стоявшие у стены. Вот теперь я оторвусь на славу! Я взял грузовик и стал катать его по полу, как вдруг ко мне подошёл какой-то мальчишка и вырвал её из моих рук.
  • Это моя масына! — закричал он.

От обиды я подошёл и стукнул его, да так, что он тут же упал и ударился головой о тумбочку. От сильного удара у него потекла кровь, и он стал громко кричать. К нему тотчас слетелись все воспитателя, включая мою мать.

  • Так окончилось моё знакомство с яслями, потому что туда меня уже не взяли. Все боялись, что такой драчун как я, может покалечить всех остальных детей. Поэтому моей маме ничего не оставалось, как просить бабу Веру посидеть со мной, так как она с утра до ночи работала медсестрой в одной из соседних клиник, в то время как мой отец придавался очередной пьянке. В обед она прилетала домой, чтобы накормить меня и снова ушла. Гулять со мной было некому, а одного во двор меня не выпускали. Поэтому я днями отсиживался то у телевизора с вечно пьяным отцом, то у окна, разглядывая детвору, гуляющую во дворе с родителями. Как же я им завидовал!
  • Сынуля, — услышал я как — то голос, как всегда пьяного отца. — Ползи сюда!

Я послушно слез с подоконника и подошёл к нему.

  • Давай, посиди со мной! — буркнул он.- Составь мне компанию. Мужик ты или не мужик?!
  • Музык! — гордо ответил я, утвердительно стукнув себя в грудь.
  • Ну, тогда дуй сюда, — он хлопнул рукой рядом с собой, как обычно подзывают собачку.

Я сел. По телевизору шёл футбол. Я как заворожённый не отрывал от экрана глаз.

— Это же моя любимая игра! — думал я.

  • Давай! — закричал я и потряс в воздухе кулачками.

Тем временем отец налил мне апельсиновый сок.

  • Уж лучше бы водочкой поделился. Жлоб несчастный!- думал я. — Ну ничего.

Когда началась реклама, отец выбежал в туалет. Недолго думая, я схватил бутылку водки и перелил немного содержимого в свой стакан. Когда же отец вернулся, я с гордостью попивал коктейль под известным мне названием Отвёртка. Недопив до конца, я вырубился. Видимо молодой организм не справился с алкоголем и глаза сами собой слиплись. В это время домой с работы вернулась мать. Глядя на мою неадекватную реакцию, она поднесла мой стакан к своему носу. Такого рёва я не слышал давно.

  • Сволочь! — пронзительно завыла она на ничего не понимающего отца. Это же ребёнок! Мало нам одного алкоголика в семье?!

Она стала избивать отца подвернувшейся под руку подушкой. Я уже не реагировал. Я просто спал.

Проснулся я в своей кровати. Отец храпел рядом.

Матери в комнате не было. Я встал и подошёл к шкафу. Заглянув внутрь, я увидел несколько дорогих костюмов, висящих среди другого тряпья.

Где-то я их уже видел, — подумал я и тут же вспомнил.

  • Это же мои костюмы! Мои кровные! Вот этот от Армани я покупал в Париже, на внутреннем кармане должны быть мои инициалы. Я заглянул внутрь пиджака. Там золотыми буквами красовались знакомые инициалы А. Б. То есть Андрей Борисов – так меня звали в прошлой жизни. Я стал дальше разглядывать гардероб.
  • А вот этот я приобрёл в Нью-Йорке на Манхэттене в моём любимом магазине. А этот – мой любимый, от Пьера Кардена, я приобрел в Лондоне. Я покачал головой.

— Вот значит, в какое захолустье уплыли мои шмотки, теперь уже и вместе со мной, — размышлял я — И почему это только мне довелось родиться именно у таких людишек, каких я больше всего презирал в своей прошлой жизни. Я имею в виду мелочных, жалких и убогих! Наказание какое-то. Ну почему? Почему я не родился в другой семье, в королевской, например? Почему другие купаются в этом масле, а я – нет? Ведь я больше других заслужил это! В прошлой жизни я то и делал, что работал, работал и работал. И теперь начинать всё сначала?! — не унимался я, — Неужели это круговорот какой-то? Неужели я опять проработаю всю свою жизнь и, заработав деньги, мне опять не удастся ими воспользоваться? Почему одним всё, а другим ничего? Я не хочу начинать всё сначала! Я не должен начинать всё сначала! В этой жизни я хочу всё и сразу. Думаю, что в прошлой жизни я уже за всё отработал и за всё заплатил сполна!

Вот с таким резким заявлением я просто захлопнул дверцу шкафа так, что раздался грохот и она, сорвавшись с петель, на которых едва держалась, хлопнулась вниз. Спящий на тахте отец резко подскочил на месте, осматриваясь по сторонам:

Глянув на меня и убедившись, что я не пострадал, он опять улёгся на диван и захрапел, как ни в чём не бывало. Я опять остался наедине со своими мыслями.

  • Я точно достоин лучшего! — подумал я, — Это не моя жизнь. Я не должен так существовать. Я непременно верну своё состояние! Правда как это вообще возможно и возможно ли?!

Очень скоро мне исполнилось пять лет.

Я уже вовсю разговаривал, хотя пока ещё не очень важно выражал свои мысли, так как выговаривал только пол алфавита, хотя мои мысли лились просто рекой, как у настоящего философа. Для того, чтобы привести мою речь в порядок мать повела меня к логопеду.

  • Не хосю! — бурчал я по дороге к врачу. Но мать настойчиво тянула меня за руку, не обращая никакого внимания на мои желания.
  • Скажи, ллллллошадь, — словно щипцами вытягивала из меня очкастая логопедша, — Ну скажи, ллллллллошадь.
  • Лёшадь – выпалил я, — странно, но мне с таким трудом давалась эта простая буква. Все слова на лё я очень даже хорошо выговаривал, а вот л! Ведь в мыслях я отчётливо выговаривал все буквы, но произнести их правильно вслух было для меня пыткой.
  • Ллллллллллошадь, — как дебилка твердила она, — разговаривая со мной, как с умственно отсталым.
  • Да, лёшадь, льошадь, — глядя в одну точку монотонно твердил я.

Таким образом, я не в состоянии был осилить и всю оставшуюся часть алфавита. Думаю, что логопедша вынесла свой строгий вердикт, признав меня полным дебилом. Так наши уроки сошли на нет. Мать с негодованием глядела на меня.

  • Что же из тебя получится? — качала она головой.

С утра до вечера я ютился на широком подоконнике, любуясь одним единственным деревом, растущим на детской площадке. В руках я держал листок бумаги и карандаш. Но вместо того, чтобы рисовать дерево я писал какие — то цифры. Почему я их писал? Сам не знаю. Почему именно в одной и той же последовательности? Исписав весь листок, я взял другой. На нём я

по-прежнему чертил всё те же цифры. Увидев это, вернувшаяся с работы мать, вдруг засияла.

  • Математик, — потрепала она довольно мои волосы, — Видимо каким — то талантом ты всё же обладаешь. Ёжик, — рявкнула она, вошедшему в комнату отцу, — Может отдадим сынулю в математическую школу? Смотри, какие цифры рисует.

Я поморщился, припоминая свои никудышные способности в точных науках.

В шесть лет мать, как и хотела, отдала меня в школу с математическим уклоном. Я приносил одну двойку за другой.

  • Что же это такое?! — нервно голосила мать, смахивая слёзы. В кого же он такой тупой пошёл?!
  • Ну, уж точно не в меня, — отец покачал головой.
  • Мать запульнула в него, попавшимся под руку, паломником.

Я с грустью глядел на очередной семейный скандал, в ожидании, когда же всё это закончится. Но чуда не случалось. Изо дня в день скандалы только нарастали, приобретая всё новые зверские формы, то в отношении отца, то матери. Они поочерёдно попадали в больницу с очередными травмами, нанесёнными друг другу в горячке. А я, день за днём, продолжал приносить в дневнике тройки и двойки.

Как-то, придя домой из школы, я застал рыдающую мать.

  • Что случилось? — спросил я. Мне почему — то стало так страшно, потому что никогда не видел её такой.

Она протянула ко мне свои толстые руки и крепко обняла, пытаясь сдерживать слёзы.

  • У нас больше нет папы, — сказала она и снова заголосила.

Потом я узнал, что пьяного отца, сбила машина.

Так мы с матерью остались одни. Замуж она больше не вышла. Видимо, никто не брал, благодаря, конечно же, моим усилиям, хотя она была бы не прочь. А я, намеренно, продолжал пить кровь у её ухажёров, чтобы те не задерживались в нашей квартире надолго. Так я мстил ей за то, что она родила меня в эти жуткие, неприемлемые для моей души, условия. Я даже вспомнил момент своего рождения. Как не очень — то хотел рождаться, сбегая вниз по несущемуся вверх эскалатору. Когда же я, наконец, устал бежать, то пришлось рождаться. Ох уж мне этот процесс перерождения душ! Мне было бы проще жить, если бы я всего этого не помнил. Но я помнил, и ещё как! Но в моей голове всё ещё существовали незначительные информационные пробелы. Например, эти цифры, которые я вновь и вновь выводил на сотом листке бумаги, никак не давали мне покоя. Почему именно эти цифры? Почему именно в этой последовательности?

Как — то в воскресный день я вернулся с прогулки. В гостях у матери сидел очередной поклонник.

  • Здорово, Женёк! — бесцеремонно рявкнул он.
  • Здоово! — в свои семь лет я всё ещё не выговаривал некоторые буквы алфавита.
  • Ну, иди сюда, — он протянул ко мне руки. Мать улыбнулась и пошла на кухню, заваривать чай.
  • Виктор усадил меня к себе на колени. Недолго думая, я описался.
  • Боже мой! — заорал Виктор и скинул меня с колен.

В этот момент в комнату влетела мать и тут же бросилась к Виктору.

  • Что он опять натворил? — она схватила полотенце и стала вытирать мокрые штаны Виктора.

Я стоял в стороне и громко голосил, делая вид, что сделал это случайно.

Мать переодела меня и выпроводила из комнаты, тем самым решив остаться со своим любовником наедине. Я тут же побежал на улицу, чтобы в очередной раз увидеть Катю. Катя это моя подруга, уже как года два. Мы встретились с ней, когда я был ещё совсем маленький. Тогда я ещё не выговаривал пол алфавита, и никто во дворе не хотел со мной дружить. Вначале Катя не обращала на меня никакого внимания, но после того, как я настойчиво сверлил её взглядом она всё-таки сдалась. Передо мной предстала картина нашего знакомства.

  • Ты кто? — спросила она.
  • Я, Зэня. А ты?
  • Катя! — ответила она. — А у тебя редкое имя! Никогда не слышала такого.
  • Посему? — удивился я. — Осень дасе.
  • Что, что? — она с издёвкой улыбнулась.
  • Осень дасе не едкое.
  • Не поняла? — она улыбнулась.
  • Я говолю меня совут Зэня.
  • Наверное, Женя?

Я утвердительно кивнул головой.

  • Ты откуда? — опять поинтересовалась она.
  • Осюда, — я указал пальцем на окна своей квартиры.
  • А я здесь живу, — она указала рукой в сторону соседнего дома.

А сколько тебе лет? — любознательно интересовалась она.

Разжав кулак, я показал пять пальцев на своей руке.

  • Пять? — уточнила она.
  • Да.
  • А мне шесть с половиной, — гордо объявила она, дав мне тем самым понять, что я слишком мал для неё.
  • В этом году иду в школу. А ты, наверное, ещё в детский сад ходишь?

Я отрицательно покачал головой.

  • Нет, я дома с бабой Велёй сизу.
  • А что так? — не унималась моя новая подружка.

Я пожал плечами. Тут в окне соседнего дома показалась женщина.

Девочка послушно слезла с качелей.

  • Ну что, мне пора, — сказала она.
  • Я пловозу, — вдруг догнав её, сказал я.
  • Хорошо, проводи.

Мы поднялись на второй этаж. На пороге нас встретила молодая женщина.

  • А это кто, Катюш?
  • Это мой друг, Женя, — сказала она.
  • Здластвуйте! — поздоровался я.
  • Ну, проходи, Женя.

Я прошёл в коридор.

  • Разувайтесь, мойте руки и за стол, — сказала женщина и пошла на кухню.

Катя сняла обувь и посмотрела на меня.

На пороге стояли туфли большого размера, видимо Катиной мамы.

Одев их, пока я раздумывал снимать мне свои башмаки или нет, она стала прохаживаться в них по коридору.

  • Что ты делаешь? — удивился я, — а мама не залюгает?
  • Нет, — она у меня добрая. Да и к тому же когда я была большая, то я тоже носила такие туфли. И вообще, у меня были и не такие.
  • Не понял? — удивился я.
  • Ну, я же сказала, когда я была большая, то носила такую обувь, — ещё раз повторила она. Хотя нет, не такую. У меня была ещё более красивая обувь! А платья! — она восхищённо покачала головой.
  • Ты хочес фкасать ты помниф фто ф тобой было, когда ты быля больсой?
  • Не всё конечно, ну кое-что помню.
  • И сто?
  • К столу! — снова раздался голос женщины из кухни.
  • Ладно, давай быстрее, а то мама не любит ждать.

Я стянул с себя ботинки и, помыв руки, вслед за Катей устремился к столу.

Вот это да! — подумал я, взглянув на стол, — Вот это я понимаю!

На столе было столько всего, что глаза разбегались.

— Вот если бы мне так! — снова подумал я. И тут же вспомнил как когда — то очень давно, ещё в прошлой жизни, вряд ли удивился бы увиденному. Зажрался! — подумал я — Да, зажрался! — что я ещё могу сказать. Если бы всё сначала, — думал я! Если бы вернуть всё сначала, я бы, наверное, всё делал по-другому. Я бы по-другому смотрел на многие вещи, которые ранее не замечал. Я бы … хотя, что это я?! Вряд ли всё сначала может быть! Мне уже никогда не быть тем, кем был. И никогда я не смогу никому доказать, что я это прежний Андрей Борисов.

  • Ладно, хватит напрасных мыслей, жуй и радуйся! — подумал я про себя и приступил к трапезе.

Пока я ел, сам посматривал на Катю. Это была интеллигентная девочка, с длинной, аккуратно причёсанной русой косой. У неё были красивые серые глаза, и она периодически поднимала их на меня.

  • Очень миленькая девочка, — думал я. Наверное, вырастет, будет настоящей красавицей.

Пообедав, Катя пошла провожать меня до дверей.

  • Скази, — опять спросил я, — а сто ты помнис о себе длугой?
  • Я много что помню, но когда я начинаю рассказывать об этом другим они, почему-то не хотят со мной общаться, говорят, что я всё придумываю и даже вру, а мне обидно. Даже моя мама называет меня фантазёршей. Я теперь и сама запуталась. Думаю, может, действительно, всё это мне только кажется?
  • Катя, иди заниматься, — снова позвал её женский голос.

— Ладно, пока! — а то мне надо немного почитать. Так, подготовка перед школой. Увидимся во дворе.

  • Холосо! — ответил я и побрёл снова на улицу.
  • Неужели, я не один такой, кто помнит о своём прошлом существовании? Вот и Катя тоже прекрасно помнит всё, но никто ей не верит. И правильно делают! Если бы я сам не помнил своей прошлой жизни, я бы и сам в это не поверил. А если я так же как и она начну направо и налево твердить о своих несметных богатствах, то все непременно посчитают меня психом. А мне это надо? Итак, никто кроме Кати, не хочет дружить со мной. Буду держать язык за зубами, — твёрдо решил я.

С такими мыслями я вышел на улицу. В это время моя мать как угорелая носилась по двору в поисках меня, выспрашивая у прохожих, не видели ли они мальчика, лет пяти в цветной куртке. Увидев меня, она будто с цепи сорвалась и бросилась ко мне. Отшлёпав меня, она тут же потащила меня домой.

  • Ну, нельзя тебя на минуту оставить! — вопила она — Где ты шлялся? Я всех знакомых оббегала, пока ты гулевонил. Нельзя же так!
  • Надоела! — буркнул я.

Когда мы пришли домой, ухажёра матери там уже не было. Видимо не стал дожидаться моего прихода, так сильно я ему понравился.

Через некоторое время мать опять привела в дом очередного любовника Василия. Ситуация повторилась и он испарился так же быстро, как и прежние ухажеры. Так один за другим поклонники матери исчезали, а я, как ни в чём не бывало, продолжал радоваться своей находчивости.

Спустя пару лет, я снова поспешил во двор, чтобы увидеть Катю.

  • Привет, — сказала она, увидев меня.
  • Пъивет! — радостно ответил я.
  • Как успехи в школе? — поинтересовалась она.
  • Да никак, — я повесил нос — Очередной двоёк сегодня схватил.
  • Что ж так?
  • Да вот так. Ничего я не понимаю в этой математике, да и не нравится она мне.

Катя была круглой отличницей и, думаю, с трудом понимала мою нелюбовь к точным наукам. Когда тебе всё даётся легко, ты вряд ли сможешь понять, что кому — то приходится прикладывать максимум усилий, чтобы получить хотя бы трояк. На её лице мелькнуло сочувствие к такому дебилу, как я. И что у нас было общего? Сам не пойму. Как мы, такие разные личности, смогли найти общий язык? Но, видимо, для чего-то это случилось? Может, так и должно было быть? Я поймал себя на мысли, что стал Фаталистом.

  • Скажи, — вдруг спросил я, — а помнишь, ты когда-то давно рассказывала мне, что помнишь свою прошлую жизнь? Что именно ты помнишь?

Катя удивлённо взглянула на меня.

  • Что? Ты что совсем того? Какую жизнь?
  • Ну, помнишь, когда мы с тобой познакомились, ты мне рассказывала, что когда — то была большой, и носила красивую обувь, красивые платья. Потом ты ещё говорила, что у тебя был муж и дети. Но это было очень давно, когда носили роскошные пышные платья, красивые шляпы и всё такое.

Когда мои воспоминания рассеялись, я снова посмотрел на Катю. Она смотрела на меня как на придурка.

  • Ты в своём уме? Я тебе такое говорила?
  • Ну да! — возмутился я. — Не сам же я это только что придумал. Ты, вспомни!
  • У меня, в общем-то, хорошая память, ни то что у тебя! — подколола меня она, — и ничего подобного я не припоминаю. А у тебя, по всей видимости, явные провалы в памяти.
  • Ты что, обиделась? — спросил я, а про себя подумал: не может же на самом деле быть такого, чтобы всё это я выдумал сам. Я снова и снова стал прокручивать в мыслях всё то, что когда-то говорила мне Катя. И каждый раз всплывала всё новая информация.
  • Ты говорила, что у тебя был муж.
  • Послушай, Женя, я, конечно, ожидала от тебя многого, но не такого же?! Ты что в конец умом тронулся? Ничего подобного я тебе никогда не говорила. Меня зовут Катя, и никакого мужа у меня нет. Я ещё маленькая для этого.
  • Да, вот оно свойство человеческой памяти! Со временем всё ненужное стирается, но не у меня! Почему так? — напряженно думал я. Ладно, проехали! Забыто, так забыто! Вряд ли стоит ещё раз возвращаться к этой теме. С тех пор общение с Катей как-то не заладилось. Естественно, кто захочет общаться с придурком, вроде меня? Поэтому с Катей мы виделись всё реже и реже, пока наше общение не сошло на нет.

Учёба в математической школе не ладилась и вскоре мать забрала меня оттуда и отдала в школу с гуманитарным уклоном. Завучем школы работала подруга матери, поэтому меня приняли туда без всяких трудностей. Но и гуманитария из меня не получилось. Всё те же тройки красовались в моём дневнике. Впрочем, для меня это было прогрессом в сравнении с первой школой, где я довольно часто хватал двойки. Мать с утра до вечера убеждала меня в том, что я дебил, пока я и сам не поверил в это. И из этой школы мне пришлось уйти. Мать пристроила меня в школу в двух шагах от нашего дома, где учились, судя по публике, дети – тугодумы. Вот там я и почувствовал себя уверенно, полностью убедившись в том, что я окончательный и бесповоротный дебил. С таким позитивным настроем изо дня в день я ходил в дебильную школу. Похоже, именно здесь я наконец-то был самым умным и гордо зарабатывал свои пятёрки.

Приходя домой из школы, я тут же бежал во двор, чтобы поиграть в футбол с мальчишками из нашего двора, но они шарахались от меня, как от прокажённого. Видимо просто были наслышаны о моём дебилизме. Я понуро возвращался домой и садился делать домашнее задание.

Перечитав за несколько месяцев всю школьную литературу, намеченную по программе на целый год, я приступил к чтению более взрослой литературы. Особенно меня интересовала фантастика. Так я стал одним из начитанных дебилов в школе. Профессора стали выделять меня из общего числа детей, отмечая мои литературные способности. За это время я так же увлёкся, ранее не интересной мне, математикой. Школьная программа стала мне скучна и неинтересна. Я щёлкал эти задачки только так. Поэтому в свободное от школы время я стал ходить в математический кружок. Внутри меня будто произошли какие-то резкие перемены. Мне вдруг стало всё интересно. Ужасно хотелось учиться, всё познавать. Я словно чувствовал своё особое предназначение. Во мне появилось непреодолимое желание вырваться из тех условий существования, в которых до сих пор я пребывал вместе со своей матерью. Я знал, что когда вырасту, сделаю всё, чтобы никогда больше не терпеть тех лишений, которые испытывал сейчас. Смотреть было противно на наше жалкое существование в сравнении с той жизнью, которую я вёл ранее. Я вдруг вспомнил, как когда – то не ценил то, что имел. Не общался с теми, кого считал ниже себя по статусу, как, наверное, теперь это делают мальчишки, не желающие общаться со мной, потому что я не дотягиваю до их круга.

  • Нищий! — вот как дразнили меня во дворе. — Нищий! Нищий! — слышал я вдогонку их крики. И от этого становилось так горько, что хотелось назло им быть с каждым днём только лучше, умнее, образованней. И день за днём я совершенствовался, не давая себе стоять на месте.
  • Я верну своё состояние, — не унимался я. По какому такому праву? Как? Заявлюсь и скажу, здравствуйте, я Андрей… как там меня по фамилии, Борисов. Так вот, заявлюсь и скажу: Здравствуйте я ваш родственник, вернее душа того родственника на деньги которого вы все сейчас жируете. Так что давайте ка, возвращайте мне всё то, что по праву переселения душ принадлежит мне. Представляю, какие они скорчат гримасы, хотя нет, даже не представляю. А ведь эти сволочи сейчас живут в моих домах по всему миру, катаются на моих лимузинах, тратят мои деньги!

Родственники тратят мои деньги! — снова мелькнула у меня в голове мысль, когда я отмечал свой двадцатый день рождения в кругу своих одногруппников в МГУ. Я живу в обычной общаге одного из престижнейших вузов страны. В МГУ я попал на конкурсной основе, не имея ни гроша за душой, а мои бывшие родственнички до сих пор продолжают преспокойно тратить мои кровно нажитые средства!

  • Минуточку, мои деньги, — опять пронеслось у меня в голове. Вот здесь по подробнее. Мои деньги лежат сейчас в Швейцарском банке, но доступа к ним ни у кого из них нет! От этой мысли у меня даже закружилась голова. Господи, как же я об этом раньше не подумал?! Конечно же, деньги они не могут тратить, ведь для того, чтобы их получить, нужен специальный код – числовой код, который, по всей видимости, знал только я. Код на предъявителя. То есть неважно, кто может прийти в банк и снять деньги, главное, чтобы этот человек знал код. Вот откуда и те цифры, которые всю жизнь вертелись в моей голове. Конечно же! Как же я не подумал об этом раньше! Всю свою жизнь я не выделялся ничем среди своих сверстников, не обладал никакими способностями, как это обычно бывает у других людей, и за всем этим я не разглядел самого главного! Моим даром была память. И я не разглядел его, потому что, видимо, не очень внимательно присматривался к себе. И вот время моего торжества настало. Я больше никогда не буду бедным. Я буду богат, я уже богат! — торжественно заявил я самому себе.

Недолго думая, по интернету я заказал себе билет в Швейцарию. Пришёл в банк и назвал заветную комбинацию цифр. Вот оно истинное счастье, — подумал я, — когда мне преспокойно выдали распечатку с банковского счёта, на котором красовалась моя любимая цифра с восемью нулями. Господи, спасибо тебе! — от счастья я сиял. Именно тогда я понял, для чего мне были нужны все те испытания, выпавшие на мою долю. Для чего я родился именно в той семье, в которой родился. Для чего терпел все те лишения и неудачи, которые терпел. Для чего, в конце концов, всё потерял, чтобы снова обрести. Для того, чтобы было куда двигаться дальше в этой жизни, чтобы иметь цель, которую когда-то потерял. Для того чтобы вновь вернуть себе человеческое лицо и научиться по новому смотреть на этот прекрасный мир! Спасибо тебе, Господи!Декабрь 2017 - ЖУРНАЛ - АКАДЕМИЯ ЛИК

Елена Венская (с)

Публикуется в авторской редакции

Главный редактор — Елена Ананьева

Картина Василия Кандинского

2я картина неизвестного автора

«Жизнь — это не то, что происходит с человеком,

а то, ЧТО он помнит и КАК он это помнит».

Габриель Гарсия Маркес

Он по воле Ее воображения и желанию Ее духа переживает метаморфозы и перевоплощения. Мгновенно пересекает грань параллельных миров по воле Ее фантазии… из-за связи между их душами после 15-летней земной любви. Он уже «оттуда» любуется причудливым деревом, сгорбившимся над ручьем, Ее глазами… Ей каплями и глотками льется информация о запредельном, о чудных тайнах любви и бытия, о таинствах души и древних правдах, похороненных в сознании людей.

Они, как бокал розового вина: когда-то красное и белое вино в разных бокалах слились в единое целое. Она на конкурсе поэтов читает строки, посвященные Ему посмертно, об этом древнем последствии любви…

«Ты там — я здесь, но мы повсюду вместе:

Со мной — усопший — продолжаешь жить,

Меня же кто-то удостоил чести

С тобой стать вечной, и не рвется нить…»*

Он эти строки запечатлеет на воде взглядом чайки, и кто-то на земле напишет музыку на эти стихи, услышав настойчивый мотив песни в шуме моря из серебряной раковины… Ее взрослому сыну приснится однажды детский сон, и он вспомнит, как выглядел его Ангел Хранитель. В альбомах матери он найдет Его фотографию…

«Ты сын двух отцов», — последует ответ матери на его немой вопрос…

Он торопился, выбиваясь из сил, к заповедной кромке необозримого поля красных маков. Оно колыхалось, словно от ветра, плавными волнами, завораживая Его, и казалось морем. Он настойчиво воображал себя бабочкой с красными крылышками в черную крапинку: так Его не заметят, и Ему будет дозволено пересечь черту… Но встречный поток воздуха не пускал Его вперед, и Он застыл на месте, несмотря на отчаянные трепетания крылышек. Тогда Он дерзко запротестовал, и Ему удалось взмыть над ветром, опираясь о плотную синеву сильным крылом орла. На краю поля маков Его ждало серебряное море, и надвигалась с горизонта высокая волна. Он смирился… «Нельзя. Меня опять к тебе не пускают. Из-за тебя. Не дозволяется затягиваться думой о тебе, так же как сигаретой при жизни. Вредно. Опять же, для тебя. Ибо моя мысль, уже не заземленная, как прежде, течет в твою по невидимой землянам серебряной нити между нами. И тебя затягивает в мое измерение. Но это недопустимо, и мне это показали. И я ужаснулся, ибо тебе, живой, не под силу этот мощный пульс остановившегося времени: тебя может закрутить в воронку тоски, и само имя мое способно в этот миг призвать тебя стать частью запредельного. И я смирился. И тебе пока не надо знать, что каждый раз, когда ты гонишь от себя сокрушающую мысль обо мне, не даешь ей разродиться в тебе неизбежной правдой о моей смерти, это ни кто иной, как я, сжимаю себя в кулак усилием воли и стремительно удаляюсь от тебя в провал в себе. Да, я научился здесь этому волшебству. Здесь — почти всем дано быть магами, включая и тех, кто при жизни не совершил и не распознал ни одного чуда. Да, и здесь я по-прежнему ухитряюсь убежать от себя во имя тебя. Ибо, женщина ты моя, я действительно тебя… Нет, нельзя затягиваться думой о тебе, а это неизбежно, если я не становлюсь намеренно кем-то иным. А у меня множество идей, и воображение спасает вовремя. Кем бы мне представить себя, дабы ты отдохнула от меня, пусть нить эта между нами, натянутая, словно струна вашей гитары, ослабеет… И ты сможешь заснуть, проснуться, снова жить, почти не вспоминая обо мне, или… А так хочется тебе присниться. Но и это тоже не разрешается часто. Помнишь, в первый месяц после нашей встречи я как-то написал тебе строки:

«Если б каждая дума моя о тебе

Стать могла стихотворной строкою».

Он снова увидел поле красных маков перед собой и с тревогой посмотрел вдаль — горизонт стремительно несся на Него. Он мгновенно увидел его уже глазами женщины за рулем автомобиля, необъятная панорама была втиснута в переднее стекло так, что неба было не видно. Его неба. Ее неба. Их неба…

…Он успел вспомнить все их 15 лет встреч, пока Она, Его зеленоглазая колдунья, вслух произносила Его строки.

«…Но пока эта книга мала и тонка,

Ведь над нею я редко сижу:

Просто жалко бумаге часы отдавать —

Те часы, что с тобой провожу…»

Успел и насладиться ликованием, что сейчас была Она ближе и постоянно рядом. Об этом Он лишь мог мечтать при жизни. Заметил, как Она обернулась, когда у Нее вдруг мелькнула шаловливая мысль, что Он, невидимый, сидел на заднем сиденье и читал Ей стихи, пока Она летела в своем темно-синем «Вольво» вдоль жизни, вперед к Нему по шоссе, набирая скорость.

«220», — прочитал Он Ее невидящим взглядом на спидометре. Он шепнул во сне Ее золотовласому сынишке, что Ему пора снова спрятаться в морскую раковину, и тот, проснувшись, захныкал на заднем сиденье: «Мамочка-молодаечка, остановись прямо сейчас, хочу очень водички попить…»

Она протянула малышу почти пустую пластмассовую бутылку… «Хочу еще, водички, дай другую бутылочку», — захныкал малыш через секунду…

Она с раздражением сбавила скорость и остановилась на обочине. Было горько — не успела до конца вспомнить это давно забытое стихотворение того, чье имя Она лишь изредка позволяла себе шептать после Его смерти… Порывшись в багажнике, она нашла наконец литровую бутылку воды и протянула ее сынишке, машинально отвинтив пробку. Он, конечно же, облился, протянув полупустую бутыль маме. Извлекая запасные штаны и майку из багажника, Она пыталась заглушить в себе оборвавшуюся в памяти строку стихотворения, от которой в глазах навернулись слезы. Женщина нервно отстегнула ремень на детском сиденье сына. Спустив мальчугана на землю и, переодев его наконец, Она перевела взгляд с его пшеничных волос на желтое поле подсолнухов. И удивилась, ожидая увидеть режущие глаз волны красных маков. «Ну вот, опять поедешь в мокром сиденье!»

«Ну, мамочка, ничего, не плачь», — ласково попросил малыш и потянулся губами к мокрой щеке матери. Она, оставаясь на корточках, прижала сына к себе и посмотрела на горизонт в конце летящего в небо шоссе с высоты Его взгляда. Увидела и себя с сынишкой возле машины на обочине дороги двумя одинокими точками, будто с высоты плывших над головой облаков.

— Посмотри, мой хороший, на эти поля — они цвета солнца, потому что подсолнух всегда головку солнцу подставляет.

— А почему именно солнцу, мама? Потому что оно желтое, как и подсолнух?

— Да, — машинально ответила Она и посмотрела на часы. Они опаздывали, как всегда. После Его смерти все равно все было уже поздно, и эти Ее земные вольности в обращении со временем Ей казались смешными. А еще Она боялась прибыть куда-либо заранее хоть на минуту и ждать. И перестать торопиться. И эта пауза в Ней разрешила бы задуматься о случившемся и неизбежном — о будущем без Него. А это, как кататься на двухколесном велосипеде. Остановишься — упадешь. «Нет, надо не переставать крутить педали и постоянно торопиться», — напомнила Она себе с укором.

— Ну, скорей залезай в машину, ну, давай же, — строго сказала Она сынишке и дернула его за рукав.

—Ты же мне штаны забыла поднять, — захныкал он.

— В четыре года можно и самому это делать…

Он удалялся от них медленно. Вязкая тоска, заполнившая грудь женщины, притягивала Его к этим полям больших желтых цветов. Он медлил, пока Она не находила сил очнуться от воспоминания о зеленом платке с желтыми подсолнухами на фотографии, сделанной Им 20 лет назад в Нью-Йорке. Он метнулся в библиотеку Ее дома под Мадридом. Этот снимок в рамке стоял среди других фотографий на верхней полке. А на нижней все написанные Им и Ею книги по-прежнему теснились вместе. Он засмотрелся на снимки Ее с сыном и с беспокойством вернулся к обочине дороги возле желтых полей. Мальчуган уже вскарабкался в кресло и попросил «водички». Женщина вздрогнула от гудка пронесшегося мимо грузовика: «Забыла даже дверь захлопнуть со стороны водителя, блондиночка», — услышал Он мысль молодчика за рулем…

Она двигалась, словно заторможенная, и Он дождался, пока Она сядет в машину и пристегнет ремень… Женщина в течении километра, дожав спидометр до 130, нажала кнопку на руле — зафиксировала «круз-контролем» 120 км на спидометре. Когда машина послушно и плавно затормозила на неожиданном крутом повороте при спуске с горы, Она поблагодарила вслух сына за то, что тот уберег их от аварии, попросив срочно остановиться.

Потом Она еще долго и тщетно пыталась вспомнить первую строку стихотворения, так внезапно возникшего в памяти.

Он проводил их взглядом — дорога петляла лентой и вела снова в гору. Он ощутил, как распухает сердце в Ее груди, и решительно прекратил думать о Ней. Нельзя — чуть не вышел казус… Он подсчитал расстояние и время — эта арифметика наложения событий была так же проста отсюда, как земная школьная арифметика. Да, Он правильно рассчитал: не разбуди Он малыша, Она, Его землянка, прочла бы строфу Его стихотворения до конца, и крутой вираж шоссе не поддался бы автомобилю после знака «80». И утонули бы они в желтых волнах подсолнухов. И поплыли бы вместе над морем красных цветов…

Он пообещал себе не отвлекать Ее собою, особенно за рулем, — лучше во сне.

Он знал, что надо делать — этот навык перетекать во что-либо вне себя Ему нравился. Шум моря из Его земной памяти неизменно вызывал разные желанные состояния, и Он без труда прятался в них от своих капризных желаний передвигаться куда угодно между многослойными реальностями. Так и сейчас, насладившись воспоминанием о переливающейся солнечным светом волне, Он представил себя маленькой улиткой и забрался в перламутровую витую раковину. Он заворожено слушал шепот волн. Там, на земле, в соленой воде растворился Его прах, и потому Ему особенно просто удавалось остановить себя в этой серебряной обители…

— Нажимай на четыре, — торопила в лифте сынишку женщина с зелеными глазами. Она нервно поправляла волосы и небрежно мазала губы перед зеркалом лифта.

— Извините, пришлось остановиться, не терпелось малышу, — виновато произнесла она в открывшуюся дверь. Подруга деловито подхватила мальчика на руки и понесла в салон представить его гостям.

— А вот и сынок нашей поэтессы и писательницы, — звонко произнесла она так, чтобы ее слова донеслись и до опоздавшей гостьи, заспешившей в туалет. Женщина зажгла свет в коридоре и, не дойдя до туалета, остановилась возле тумбочки. Среди коробочек и свечек лежало несколько раковин. Она поднесла к уху одну из них — из серого перламутра — и заслушалась. К Ней подбежал сынишка, и Она протянула ему раковину, не вместившуюся в его ладонь.

— В морской раковине волны поют вечную песню моря, — сказала Она, — слышишь?

— Это так ушная раковина устроена, это вовсе не шум моря. Поднеси кружку к уху, и тот же эффект, — усмехнулся один их незнакомых Ей гостей подруги и обнажил зубы, покрытые металлической планкой.

«Поздновато в таком возрасте прикус исправлять», — подумала Она и захлопнула дверь туалета. К Ее удивлению, малыш не рвался к Ней, и Она даже успела вспомнить вторую строку бесценного стиха из своей молодости.

Сынишка ждал Ее около тумбочки в коридоре — он переслушал все раковины поочередно и согласился, что «та, с завитком серебряного цвета» шумит громче… С морской раковиной мальчуган не расставался весь вечер. И когда взрослые особенно громко спорили, а итальянец с проволокой на зубах заливался смехом возле его мамы, он прикладывал раковину к уху и качался в такт «морской музыки». Подруга мамы позволила забрать раковину домой, но мама не разрешила. Побоялась, что возьмет ее сынишка с собой при очередном визите к отцу на выходные и забудет там…

В лифте, безразлично разглядывая морщины вокруг глаз, женщина вдруг объявила, что будет писать новую книгу, когда вырастит сынишку, и у нее будет больше времени.

— А как она будет называться? — спросил малыш.

— «Почтальон с небес», или «Записки ангела-хранителя», — уверенно сказала мать, не удивившись этому внезапному ответу, возникшему вне Ее. Так уже часто бывало, особенно после бокала вина. И стихи, и проза изливались из Нее водопадом, а Она еле успевала записывать… Она утешила себя Его словами:

«Мне повезло, я на 20 лет старше, и мне не положено судьбой тебя увидеть старой…»

«Ни мне — тебя», — сказала Она Ему в себе.

Бывали у Нее и мгновения провалов — внезапно на короткий миг Она вообще ни во что не верила. Кроме того, что Он Ее слышит. А это неизменно возвращало и осязание невидимого мира, чьи очертания то таяли, то маячили в воображении. Они, к счастью, приобретали почти видимые контуры в Ее душе еще и тогда, когда Она заслушивалась музыкой или любовалась природой вместе с сыном. Любовалась болезненно, ибо уже смотрела на все прекрасное и земное глазами Его печали, как на уже недозволенное, утраченное. Так ностальгически до Его смерти Она не ощущала мир, хотя говорить с Ним внутри себя во время разлук вошло в привычку. Он Ей не раз признавался в том же. Иногда Ей казалось, что из-за их любви Она способна дать Ему видеть все земное Ее глазами. И уверовала в эту способность, как в необходимость. Иначе было невыносимо смотреть на величественные сосны на склоне гор — на сосны, которыми Он уже не мог любоваться. Почему именно на сосны или на ивы над водой было смотреть труднее всего, Она не знала. После Его смерти видеть их зеленое обличье стало необъяснимо нестерпимым…

Выбравшись из раковины, разнеженный и умиротворенный, Он донес себя до белесого камня возле скалы, уходящей в море, и задумался: «Нет, лучше, чтобы роман назывался «Дневник ангела-хранителя», а следующий Ее сборник земных стихов — «Почтальон с небес».

Он увидел себя над Ее старинным секретером: перед Его портретом горела свеча. Его женщина сидела за компьютером и перепечатывала стихотворение с листа. Изредка Она поднимала глаза на свечу, и Он читал одну и ту же Ее мысль: «Восьмое января — вместе день и месяц составляют число 9 — эзотерическое число. Но что я читала именно об этом, что же значит, когда сумма числа дня и месяца рождения человека делится на 9?»

«У Нее сегодня мой день рожденья, потому и свеча…» Он стал следить за экраном компьютера Ее глазами. Она не удивилась волне холода, побежавшей по телу. Поежилась и добавила тепла на счетчике кондиционера-обогревателя. Пальцы Ее похолодели, и Она застегнула свитер. И уже залпом, не отрываясь, допечатала стихотворение. Потом встала и погладила Его портрет: «Спасибо за подарок — за стихотворение. С днем рождения тебя!».

Она отважилась долго смотреть на Его портрет. В Его глаза. Он смотрел на Нее и тоже затянулся этим взглядом. Ей показалось, что портрет ожил, и Она перекрестила его и пошла в комнату сына. Погладила его лоб и легла рядом, взяв его за ручку… Женщина заснула, уткнувшись в теплую ладошку сына.

«Обрывки слов твоей молитвы

Доносятся к мне сквозь сон,

Мне голубой конверт открытый

Принес небесный почтальон.

Он сел под утро в изголовье,

Мой сон крылом благословил:

«Пришлось прервать на полуслове —

О недозволенном просил

Я все стихами записал,

Все, что душа его просила

Уже родные небеса:

В крылах могучих

Парить над бренною землей …

Пока она жива, и тучи

Нависли над ее судьбой…»

Молиться мог бы над тобой…»

Прочла на голубом конверте

На месте адреса во сне:

«Молись об Ангеле-поэте,

О белой чайке на волне…»

Он почувствовал усталость и тягу раствориться в фиолетовой тени вокруг дерева с пышной кроной того же ядовитого цвета. Но, сделав усилие, Он направился над морем по направлению к своему излюбленному месту — принадлежавшему только Ему острову белых скал. Этот Его заповедный остров всегда оставался неизменным посреди безграничного мира перетекающих один в другой миражей и ждал Его, стоило только пожелать. О, как Он ликовал, увидев его впервые, потерянный среди этих безлюдных просторов неописуемой красоты! О, как Он обрадовался этому уцелевшему вместе с Ним миражу из жизни: этот остров белых скал посреди лазурной глади воды ожидал Его так давно! Он возвращался к нему — своей обители, где Он мог успокоиться, вообразив себя одинокой горделивой сосной над недвижимой водой, хранящей все Его человеческие тайны…

…Частенько Его затягивало и на оранжевый полуостров. Но Ему было неинтересно оставаться среди себе подобных — оранжевых скал с абрисами людей-гигантов. Такими себя воображали бывшие земляне с воспаленным чувством собственного достоинства. Возвышаясь над зеркальной поверхностью воды на своих глыбах-пьедесталах, они любовались отражением собственной грандиозности. Некоторые из человеко-скал изредка отрывали свой взгляд от отражения в воде и смотрели вверх, дабы насладиться близостью небесного купола над головой: их исполинские размеры и впрямь позволяли им упираться головами в небосвод, как и легендарным атлантам. Но их многотонная гордыня в этом вакууме остановившегося времени делала их не мобильными — им только изредка удавалось волей духа сжать себя во что-либо более иллюзорное, и потому их перемещение в мирах ирреальности затруднялось беспредельно. Он не раз убеждался, что даже повернуть голову и полюбоваться величием соседа им стоило сил. Еще труднее было найти себе место среди подобных группировок этих удивительно красивых каменных исполинов — они плотно примыкали друг к другу, и побродить между ними стоило немалого труда. Но едва растворив себя воображением до плотности тени, Ему с легкостью удавалось скользить между оранжевыми силуэтами человеко-скал. Он несколько раз уже оставался с ними, наливаясь леденящей лавой гордыни, но освободиться от магнетических оков гигантского отражения в воде становилось с каждым разом все труднее. Он подолгу пытался вообразить себя птицей или стрекозой, но собственное отражение в воде завораживало, и Он терял желание к движению и метаморфозам. Так и на этот раз, почувствовав, что врастает в валун-пьедестал, Он принялся воображать себя свободной чайкой, качающейся на волнах. Обессилев, Он перевел взгляд на синеву над головой и возжелал стать облаком изо всех сил. Не вышло: стал задыхаться в себе самом — каменной глыбе, не интересной ни одной душе. И тогда Он взмолился, как ребенок. До этого молиться, как прежде бывало в подобные минуты слабости на земле, Ему не пришло бы и в голову.

«Дозволено ли небожителям молиться?» — ворвалась к Нему порывом ветра спасительная мысль. «Молиться за любимых, оставшихся на земле, — продолжала шептать ему чарующая голубая вода голосом Его женщины, — или они нам могут только сниться украдкой, от ангелов в тайне…» Эти слова потекли живой силой по Его каменной неподвижности, и Ему снова удалось раствориться в податливую Его воле собственную тень…

Удаляясь от острова оранжевых скал, Он с облегчением вспомнил о белокаменном острове, который Он облюбовал для размышлений и покоя. Он остановил свою тень на камне над водой, уютно вместив себя в образ одинокой и гордой сосны, и предался раздумью. Стихотворные строки Его поэтессы на земле освободили Его из оков человека-скалы и перенесли на Его любимый утес, дали возможность превратиться в сосну, и все произошло тотчас же после молитвы. Он подумал о Ней осторожно и понял, что Она спала — а Он Ей снился… Он увидел Ее сон — скалу над водой, залитую солнцем, — таким видела Его Она всегда: возвышавшимся над людьми и над бытием, вне времени, больше жизни, неистребимым. Он запутался в своих мыслях: кто из них двоих начинал менять их обоих? Он Ей снился скалой и потому в нее превращался по воле неведомых даже небожителям законов? Или это Ей приснилось, что Он попал в беду, и Она Его освободила во сне своими строками стихов, подсказав молиться. Или одно перетекало в другое, и причина становилась следствием, подобно скале и сосне?

Он изо всех сил пожелал найти ответ и наклонился с утеса заглянуть в воду — Ему нравилось это Его обличье вечнозеленого дерева. Кипарисом было оставаться труднее — нельзя было лентяйничать, приходилось размышлять. А Он устал и скитаться, и искать ответы, и задавать новые вопросы. А ни о чем не думать удавалось лишь в ракушках — и то только наглухо закрытых, с плотно сомкнутыми створками. Иначе Он мог бы не заметить и снова Ей начать сниться, едва затосковав по Ней. Или еще хуже: если просочится Ее земная реальность в Его спиральный мир, и Она не будет пребывать во сне в тот скрестившийся миг двух параллельных измерений, Ее неизбежно начнет затягивать в Его неземную древнюю печаль, накопившуюся за все Его заточения во плоти, а это нельзя… Ведь Его последняя жизнь окончилась внезапно именно по этой причине: Он вдруг на миг вспомнил сразу все расставания…

Она очнулась среди ночи от сердцебиения. Пока включался компьютер, женщина лихорадочно искала авторучку — не забыть бы приснившиеся строки… Погладив сына по влажным волосам, Она приоткрыла окно и закрыла глаза: не хотелось расставаться с последним кадром из сна. Белые скалы над неподвижной водой… Она полетом птицы приближается к острову с одинокой сосной на утесе и продолжает путь над лазурной водой, почти задевая ее поверхность, к стройным кипарисам вдали — к голубому заливу с мостом из мраморных скал… Тот самый арочный мост, ведущий к Ее несбывшейся заветной мечте…

Малыш закашлялся во сне, и Она торопливо закрыла окно…

Он с облегчением покидал кипарис, и, захлопывая уютные створки фиолетовой раковины, радостно повторял заключительные строки Ее стиха, начало которого Он услышал, задыхаясь в оранжевой скале-великане:

«Дозволено ли мертвым сниться —

К нам возвращаться с того света?

Я знаю… им дано проститься

Во сне. Посмертно…

Мы молим Господа,

Чтоб души смертных спас.

Как молитесь за нас?»

Свою молитву о ней Он прочитал трижды:

«Не забывай меня, женщина ты моя, да не потухнет свет твоих глаз от утрат, да останется твоя земная красота нетленной в строках твоих, да не иссякнет в душе твоей лучезарный ток…»

Она подошла к зеркалу и рывком сняла через голову пижаму. Ей нестерпимо захотелось увидеть свое обнаженное тело. Она нащупала выключатель на стене ванны и, борясь с охватившей Ее волной вожделения, прикрыла дверь. Вид собственного тела, прикосновения ладоней к налившимся грудям с отвердевшими сосками, заставили Ее прислониться к стене и медленно сползти на пол. Ее обуяло желание такой силы, что губы Ее задрожали, и Она с силой раздвинула себе ноги руками, словно в желании овладеть самой собой… Подобное исступление плоти Ей переживать не приходилось… Очнувшись, Она прижала руки к груди. Сердце так бешено колотилось, что Она трудом поднялась с холодного пола и упала на диван в гостиной, не дойдя до кровати. Слезы безудержно лились из глаз… Она отдалась конвульсиям — безмолвные рыдания сотрясали Ее несколько минут. Потом наступило ликование, и Ее разобрал смех: «Истерика — реакция плоти на разрядку. У меня давно не было мужчины…»

Он ругал себя, заползая под небольшой камешек в мелком заливе: «Ей нельзя видеть моих снов! Идиот! Ишь, загляделся на мраморную красотку без головы и рук, видите ли! И зачем ее изваяли эти греки! И понаставили же здесь двойников этих земных шедевров мне на горе! И забыл, нельзя с Ней сравнивать! Ей же мои сны снятся! Кто так пошутил и придумал эту телепатию между небожителями и землянами! Как же научиться мне управлять собственной мыслью — ведь плоти не под силу оргазмы души!»

«О, Создатель…», — Он со злобой обрушил проклятия на соблазнительный женский торс возле дерева с ядовито фиолетовой листвой… Наконец, Ему удалось переплавить женский торс в кувшин, удлиненной и такой же пленительной формы… «Как ребенок здесь, понимаете ли, — бормотал Он, выбираясь из недр кувшина, куда попал неожиданно для себя, — всему учиться надо заново, как в детстве: кто же знал, что горлышко сосуда напоминает этот сокровенный вход в женское таинство… Задохнуться ж так можно от избытка ощущений: теперь понятно, откуда сказочки эти про джиннов, запертых в лампах и кувшинах… Наделали здесь земных реплик — музей на лоне природы придумали! Ладно, эта музыка из моря, от которой только и думаешь, что о любви, так еще нагота плотская в мраморе на искушение повсюду подстерегает! Где же здесь учебники, или книги какие, или хоть инструкции для начинающих небожителей — как со всем этим обращаться, начиная с собственной неуправляемой сути?!» Он тщетно себя отвлекал занятной мыслью о том, что трупы землян своим цветом напоминают именно этот серо-холодный мрамор, но в обнаженных покойниках это отталкивающе, а в нагих статуях — обворожительно… Кувшин снова начал округляться под удлиненным горлышком, и Он с досадой перевел взгляд на разноцветную рыбину, застывшую над травой справа от него, дабы не видеть краем глаза, как в расширенной части сосуда стали образовываться ягодицы настолько аппетитные, что Он все же повернул его к себе, дабы полюбоваться безупречными грудями на оборотной стороне… Он взмолился о пощаде, когда мраморные руки «кувшина» обвились вокруг Его сути, и Он увидел в своих объятиях Ее, жадно втолкнувшую Его плоть в свою… Он ликовал, Он сжимал Ее груди в ладонях, Он впивался в Ее губы… Он смел ласкать Ее, как на земле… Он обрел плоть — Он был живым.

Дребезжащий звук пронизал голубой залив… Он поплыл над травой, торопливо втиснув себя в образ той рыбины, подальше от статуи великолепной Афродиты и фиолетовой тени у подножия дерева на траве…

— Подделка, копия! — возмутился Он.

— Нет, я оригинал, — услышал Он ее усмешку вслед, — а на земле меня воспроизводили по памяти…

То, что обезглавленная статуя посылала Ему свои мысли в ответ на Его собственные, было самым не удивительным из всего, происходящего вокруг…

…Будильник дребезжал, но Она медлила будить сына в школу… Мальчишка споткнулся о мамину пижаму на полу в ванне и спросил: «Мама, кто же ее скинул на пол?»

«Сама упала», — соврала Она себе и сынишке и заверила себя, что ночной экстаз Ей приснился…

На тумбочке с обложки Ее романа на Нее смотрела обезглавленная женская статуя с дивными изгибами…

…На белоскальном острове одинокая сосна подумала: «Мы снимся друг другу — вот как все просто задумано. И потому я с плотью внезапно воюю собственной, а Она — стихи залпом пишет… Я переживаю то, что видит Она во сне. А Ей снится то, что вижу я наяву здесь. А иногда нам снится одно и то же, и тогда возникает явь…»

А Ее земные сны Он научился отличать от своих посмертных без труда: в них не было ни цветных теней, ни фиолетовой листвы, ни морских раковин того же цвета…

Никому не дано Богом больше страдания, нежели он может вынести…

После долгих скитаний по зоне застывшего времени и по реальностям, созданным собственным воображением или прозрением (что было неясно за неимением материальных доказательств), Он удостоился чести быть посвященным в таинство жизни и судьбы. Его заранее предупредили об этом – среди фиолетовых деревьев появился шар таких же неустойчивых тонов и представился временным поводырем однопланового назначения. ОН радовался как ребенок: «Вот она –разгадка тайны вселенского замысла равновесия печали и радости в судьбах воплощенных сущностей на земле. А может и во всех других реальностях и измерениях?»

От такой близости к правде правд его начало трясти, как в самолете, и ОН закружился в спирали полета и был вынужден сосредоточиться на более простой эмоции. Он вспомнил как однажды написал, что счастливчики это те, кому нечаянно удалось увернуться от ударов судьбы, а вовсе не те, кому просто везет без причины Так ОН написал, будучи писателем, которого мучили загадки замысла души… «Но как делать записи здесь, да и для кого, как сделать чтобы их прочли на Земле те, кому так надо узнать пока не поздно главную правду о душе?» — гадал он.

После смерти ему великодушно доверили узнать ответ на заданный при жизни вопрос. ОН застыл в полете от догадки, что узнав, наконец, правду, маячившую вдали за плотным зеркалом светящейся воды, ОН сможет передать это откровение на землю через сны, посланные Его зеленоглазой любимой… Как и раньше , во сне ее он подсоединится к ней, а она запишет свой сон, и не подозревая, что ей приоткрылась правда правд…

Но ОН ошибся. Это не позволялось, по всей видимости.Ибо, как только его сущность проникла за светящуюся завесу воды, ОН, как предупреждал его фиолетовый шар-путеводитель, отяжелел и потерял способность управлять своим передвижением в разных реальностях волей мысли.

ОН оглянулся на вертикальную стену изумрудной воды и увидел ярко голубой шар с прожилками и понял, что смотрит на свое отражение в зеркале души, как и предупредил его фиолетовый круг, явившийся к нему после прогулки по Храму Почета и удостоивший его занимательной экскурсией по его овальным залам с портретами в серебряных и золотых рамах…Особенно запомнился триптих бородатого Леонардо – в трех его воплощениях так похожих друг на друга… Имен не было подписано под картинами каждой души, но скольких великих мира земного ОН там узнал! Фиолетовый экскурсовод, отвечал на вопросы мыслью в мысль и с юмором. Шутя, что имена многих вовсе не известных на земле в небесном храме удостоены особого почета, ОН ярко вспыхивал — в центре шара словно пульсировало свечение.

— Это сердце души твоей радуется, правда, — спросил ОН пурпурный шар, тоже радуясь за что-то не имеющее названия…

_ Каждая капля выполненного долга, принесенного с Земли воинами света и справедливости, питает наше свечение и мы лучезаримся…», — назидательно ответил шар.

— Так здесь называют состояние счастья? – шутливо поинтересовался ОН.

— Нет. Это не счастье по понятиям Земли. Это не состояние мимолетное — это степень заряженности сущности током — степень его намагниченности…

Он не понял и попросил объяснить:

-Чувствую себя как в первом классе когда-то в детстве…

— Чем сильнее намагничена сущность, тем легче ей подсоединяться к общему факелу света и благодати и пребывать в состоянии единения с Единым…

Он перевел объяснение шара на земной язык:

-Типа — чем светлей душа, тем глубже в Боге пребывает?

— Тем слабее те, кто заставляют тьму править миром, -ответил фиолетовый поводырь и тут же распался веером на многие идентичные шары, кружащиеся вокруг мнимого стержня…

— Не-е… Я проецирую себя и это объяснение достанется не только тебе, но и неким избранным на земле.

— В виде прозрений?

— Да, им покажется, что откуда-то к ним пришли премудрости…

— Как ты находишь этих избранных?

— Они находят этот пучок психоэнергии сами. Это по закону притяжение между параллельными мирами. Плюс и минус. Ты не поймешь это все еще мысля по земному. И не надо…

Проплыв в воздухе мимо портрета Жанны дэ Арк шар завис в воздухе и неожиданно прижался к ногам горящей женщины в раме.

— Страшно подумать, что она пережила, — сообщил Он шару переливавшемуся всеми цветами радуги.

Но тот не ответил. Из картины в раме полилась песня на непонятном языке. То ли дельфин, то ли флейта.

— Это поет русалка, — сообщил шар и погас, восстановив равномерный свет. — Она сама выбрала судьбу такую, когда ей показали, что тем самым спасет курс истории и многих от гибели.особенно детей.

— Добровольно выбрала в жизни гореть на костре ? — ужаснулся ОН, разглядывая горящий хвост в основании платиновой рамы.

— Нет. Во время смерти выбрала. Сделала свой выбор, как дано выбирать всем перед жизнью на Земле проекцию своей судьбы.. Другое дело свобода выбора при жизни — следовать своему выбранному курсу или нет.

-Значит мы выбираем дважды: свобода выбора дана нам не только при жизни, но и до?

— Да ты догадался правильно, — ярко вспыхнув подтвердил шар. Свобода выбирать дана и до рождения.

— Типа тянем на экзамене билет и потом отвечаем на заданные вопросы? — уточнил ОН.

— Да потом решаем или нет задачи, выданные в билете судьбы. В этом и есть милосердие Божье. Мы свободны выбирать и до, и после рождения, да и не только родителей, но и само задание души на земле. У всех свое предназначение, но оно не навязано, оно избирается человеком добровольно и для улучшения миров и собственного мира.

— Да, но как это? Все же тогда изберут родиться богатыми, вечными и красивыми, здоровыми и полными счастья и талантов…

-Все имеет цену,- просветил его шар и снова закружился по спирали, распадаясь на собственные разноцветные проекции. — А цену показывают заранее…

— Типа; выбирай. Либо родись монахом, либо кроликом? Или жабой или бродягой?

— Не усложняй,- засмеялся шар желтым цветом.- Мне поручено показать тебе Центрифугу Горесчастья – как пучки горя и счастья, словно из огромного душа, распределяются перед рождением между всеми развоплощенными без исключения. Готов ты узнать правду правд?

– Всегда готов, — отшутился ОН пытаясь разобраться в азах науки о душе с точки зрения небожителей.

— Я провожу тебя за завесу постоянности времен, -пообещал фиолетовый спутник, — подведу тебя к самой Великой Центрифуге – к воронке воплощения в телесную сущность. Но ты, пребывая там, должен непременно вернуться назад. — «Постигнувшим замысел божий делать нечего на земле»

-.Это строка из песни известного барда , – сообщил ОН шару. ..

_ Совершенно верно! Эта строка по серебряной нити струилась очень давно, — согласился шар и, неожиданно превратившись в прозрачную ленту с переливами серебра, повлек его за собой по направлению правды правд. — — Когда мы достигнем прозрачной завесы, я потеряю цвет и способность с тобой разговаривать энергомыслью, а ты перестанешь меня слышать. Ты не будешь виден толпе ожидающих возвращения в жизнь.Будешь урывками ощущать их, но . не забудь вернуться. Не дозволено жить знающим тайну Горесчастья…

— А если не смогу или не захочу? Ведь свобода выбора дана до рождения?!

— Ну, тогда ты родишься, но вернешься обратно младенцем, который не успеет поведать тайны запретные другим. В небограде все продумано.. И если бы не было ошибок, то мир был бы таким, как его выдумали изначально, Жизнь Вселенной, как и человека, это процесс вечного творения и исправления ошибок, иначе все бы стояло в равновесии и неподвижности, — читал нотации фиолетовый.

Все понятое и продуманно при жизни начинало приобретать смысл, но вовсе не тот, что ОН ожидал…

— Оказывается умирать — еще опаснее чем жить,- пошутил ОН, еле поспевая за прозрачной лентой впереди него. Оторвавшись от созерцания своего шарообразного отражения в экране воды, ОН едва расслышал тающее напутствие своего проводника, растекшегося по завесе воды и цветом, и формой. «Не приближайся близко к центрифуге.Ибо если тебя окатит из Центрифуги Горесчастьем, тебе придется спустится в воронку воплощения в тело. А это чревато…

— Вместо кого нибудь рожусь вне очереди? — отшутился ОН, содрогнувшись?

— Кто то на земле захлебнется болью потеряв рано дитя…

— И сам же их выберу — этих двоих родителей моих будущих?

— Да , причем тех, кому заранее зная доставишь боль…

— Ох. как мне не нравится этот ваш процесс и закон перерождения из смерти в жизнь! Не хочу выбирать, не хочу жить, не хочу туда ..

— Пребывай тогда здесь и помоги тем, кому там без твоего надзора будет еще хуже .

— Ну и распределение обязанностей! — запротестовал ОН – И кто все это запустил и выдумал?

— Даже боги ошибаются при исполнении задач, -усмехнулся шар, — они тоже есть процесс вечной жизни ошибок и поправок…

— Не хочешь ли ты сказать, что на опыте ошибок при сотворении нашей Земли, некий бог малого ранга создаст лучший мир и повысится тем самым в ранге?

— ОН его уже создал и не один мир, и именно они по его замыслу и помогают вашему миру. Только вы это не знаете. Мир под водой. Мир в глубине земли. Мир внутри вас, мир существующий и невидимый, –все они взаимодействуют с вами и помогают вам .

— Противоборствовать с анти мирами света…Противоборствовать выбирая свет и справедливость, любовь и сострадание …

— Ты мне пересказываешь библию — ангелы демоны — и еще летающие тарелки и из Космоса и из моря.. Жизнь кипит во вселенной,однако. — ОН зашел в тупик. — Кто есть кто? Кто ты, например, на земле… был или будешь? Я не смогу на земле. Моя частота вибрации слишком высока и я буду всегда невидим глазом человека. И только на цифровых камерах на фотографиях я буду выглядеть плотным шаром разных цветов с кругами внутри.. Мне не воплотиться никогда.

— А если я выберу тебя в друзья и возьму с собой в эту воронку светосчастья и горя?

. – Я не пройду занавес неизменной постоянности. Я сольюсь с ней: вот так… — ШАР действительно растворился и ОН перестал его слышать…

Оттолкнувшись от экрана воды, ОН медленно поплыл в сторону густой серой дымки вдали. Двигался словно сквозь кисель, а потом стал ощущать как его сжимает плотная масса и он, словно по туннелю, заскользил вниз, несомый ею по спирали. Так ОН в детстве несся с криком по трубе вниз головой в Лунопарке и плюхнулся в бассейн, ударившись животом о дно…

Плотная жижа вокруг него постепенно затормаживала его скольжение невесть куда.

Потом ОН словно застыл в оледеневшей на глаза воде. Вмерз в твердую поверхность, похожую на стекло.Но ни холода ни страха не ощутил. Усилием воли высвободиться не удалось и ОН сдался и оглянулся вокруг. То, что предстало его взору, заставило бы его закричать, будь он живым…

Со всех сторон сквозь него по необозримой равнине, походившей на серый потрескавшийся блин , брели … получеловеки. Целыми их назвать было нельзя. У белесых (мраморного цвета) существ не было ничего выше плеч. У многих не хватало рук от самых плеч. Одни обрубки. Брели плавно вокруг него с полупроявленные контурами торсы человекоподобных статуй, напоминавшие ту самую статую безголовой и безрукой Венеры на обложке книги его зеленоглазой землянки. Он вспомнил текст из этой книги, где ОНА описала статую, как нерешенный, недописанный портрет человекодуши. Мол, при жизни портрет допишем мы сами, выбирая шаги по жизни, совершая и исправляя ошибки. И нам дадут снова шанс родиться заново, дабы дописать портрет души во имя веры в человека.. .

«Не иначе, как послали ей и эту мысль, –догадался он. — Вовсе это не догадки, она слышала то, что ей нашептали такие же шары- поводыри здешние…

Он стал наблюдать. Сущности — почти все одного роста и силуэта — все же отличались друг от друга именно цветом. Вернее оттенками белого цвета. Он вгляделся в тех, кто были поближе- .некоторые скользили сквозь него… Состояли они из нечто напоминавшего плотные еле подсвеченные дымки. Были они либо тусклого цвета, либо еле светящегося перламутрового. Но те, кто были более белые, напоминали скульптуры из снега, увиденные им однажды в Швейцарии… Сомнений не было: вокруг него скользили души к выбору своих судеб в предстоящей жизни. Он присоединился к ним. Но они его не замечали.

С интересом следил как некоторые из них, проходя сквозь друг друга , иногда задерживались, сливались воедино, и потом уже брели рядом, пропитавшись единым цветом.. Один торс густо сероватого оттенка вдруг впереди него скачком метнулся к одной из белоснежных фигур и та, пошатнувшись от внедрения в нее, слегка отодвинулась в сторону от захватчика, оставив половину себя наложенной на серого и оба торса на миг засветились нежно зеленоватым цветом.

ОН стоял пораженный — они занимались любовью во время смерти! Делились собой и перекрашивались в слиянии в один цвет. Акт взаимодарения — небесная эротика! Он подошел ближе к ним и его обволокла гостеприимная перламутровая тень. Ему было сказочно хорошо, даже показалось, что все торсы скользящие вокруг были маленькими звездочками на полотне неба. Но это видение исчезло и он в изумлении осознал, что вовсе не без голов и рук были эти наброски человеческие, которые заторможено двигались по поверхности густой и серой . При пристальном изучении Ему стало ясно, что на их головы было накинуто нечто вроде дымчатых покрывал, сливавшихся с густым туманом, зависшим ровной гладью на уровне их плеч, над серым блином тверди, по которой они шествовали… Так бы выглядели для дельфинов в бассейне люди, стоящие на дне по шею в воде с поднятыми руками. Да, именно так он запомнил кадр из детства, когда плавал в аквариуме в Батуми с дельфинами.Дрессировщик стоял в центре огромного аквариума по шею в воде , высоко подняв руки с рыбой над головой, дабы заставить дельфинов выпрыгнуть из воды… Нырнув, ОН открыл в воде глаза и увидел этого дрессировщика, стоящего на дне аквариума без головы и без рук. Видны над водой были только голова и руки, ровно как и над гладью серой дымки в мире запредельном оставались лишь голова и руки будущих землян. Он догадался; голова, чтобы решать какую судьбу выбрать, а руки чтобы ее претворять в жизнь. Вот оно — наглядное проявление свободы воли перед жизнью во время смерти…

От любопытства как именно эти затуманенные головы в серых вуалях буду выбирать билеты собственных судеб, его затрясло и подкинуло вверх .Ударившись о плотную поверхность серого тумана, его швырнуло вниз — на серый жесткий блин, по которому ступали торсы с невидимыми головами и руками. А было их несметное количество. Полчище будущих землян бесшумно скользило куда-то вдаль от него в одном направлении. Он представил, что все эти человекодуши сожмутся в новорожденных младенцев вот вот и забудут на все протяжении жизни эту долину двух висящих друг над другом огромных блинов, этих двух срезов реальности, служивших и полом и потолком для них То есть землей и небом. – Небом, повисшим чуть выше их плеч. Небом, у которого они были в заложниках, в плену Времени. «Может, потому людей так ностальгически манит небо столь далекое при жизни. Бессознательно пытаемся к нему дотянуться руками, — он задумался. — Что интересно видят они над этим обручем густой пелены на шее? Что там над нею? . Чего касаются они задранными наверх руками?» — Он стал протискиваться вверх. В болоте он никогда не тонул, но ощущение именно было такое. Он пытался выкарабкаться из болота вверх сквозь густой серый блин. На миг ему удалось вытолкнуть себя над ним и он успел узреть невероятное. — Вовсе не руки взметывались вверх вокруг множества голов в покрывалах! Разного цвета и размера — плавными взмахами — несли человекодуши по направлению к Центрифуге Горясчастья их крылья. Ему удалось вынырнуть из тягучей серой глади еще пару раз . Но он устал. От вида могучих предплечий, несущих орлиные крылья и хрупких ключиц с лебедиными нежными шеями он пришел в неподвижность:. «Вот почему они так плавно плыли над серым блином . души имеют крылья! Они их оставляют здесь перед воплощением в жизнь.!»

Следя за красивыми взмахами крыльев нескольких человекоптиц, он невольно вспомнил балет. Балерины тоже еле касаются земли, словно у них есть невидимые крылья. Но огромные крылья наводили ужас. Некоторые, взметнувшись в высь, задевали окружающих и те послушно ныряли в серую гладь. Несколько раз он видел как нежные крылья застывали параллельно глади, будто, сложив крылья, чья-то душа останавливалась, но никто не поворачивал назад, словно ветром их гнало вместе вперед…

Достигнув, наконец, вертикальной прозрачной стены, за которой мелькали яркие вертящиеся огни, он был озадачен. Человекоптицы в вуалях легко проникали сквозь этот экран, а он лишь расплывался по поверхности и его нежно сдувало назад . Он нехотя сдался — опустился к подножию экрана, поняв, что проникнуть чрез него ему не дозволено. Он пытался разглядеть сквозь движущиеся торсы откуда исходил пульсирующий фейерверк. Смутно удалось увидеть огромный вращающийся круг по ту сторону экрана. Нечто вроде огромного блюдца со светящейся каймой и сотнями прожилок. – Эти дорожки огненными лентами лавы стремились из центра круга к кайме и все это напоминало вращающееся огненное колесо. Торсы, словно завороженные, перешагивали искрящуюся каемку и становились рядом с друг другом, образуя ровные ряды. Это зрелище походило на знакомый ему детский аттракцион. Шагнув внутрь медленно вращавшегося круга белесые фигуры послушно двигались к центру колеса, не тесня друг друга, а . издалека они выглядели именно торсами без рук и головы. Процесс этот не останавливался. Новые и новые торсы перешагивали круг и вдоль его осей продвигались к центру центрифуги. Он понял, что в центре должен был находиться некий сток.:иначе куда же девались те, кто достигали центра центрифуги, предоставляя место вновь прибывающим?

«Это душе-сток в жизнь. Там как с горки прыгают души в жизнь», -…услышал он чью то подсказку. Рядом с ним повис лазурный шар наставник. Это он. оказывается слегка придерживал его каждый раз, когда он пытался проникнуть сквозь экран.

— Посмотри в центр колеса горясчастья — оно никогда не останавливается. Снизу к его центру прибывает с Земли — сквозь черную дыру соприкосновения двух измерений — все оставленное умершими горе и счастье. Эта двойная труба-спираль над колесом вращается над головами будущих землян, испражняя то горе, то счастье, причем не одновременно, а поочередно, приглядись …..

Он бы присвистнул, будь он жив, от этого комментария и от всего осознанного в тот миг. Тайна тайн и заключалась именно в этом. — Ключ к замыслу бытия был именно в этой фразе — « поочередно, а не одновременно». Видимо, тот кто создал Центрифугу Горесчастья был большим шалуном или еще чего хуже попросту пошутил. А за эту его шалость расплатилось не одна плеяда человекоптиц на Земле. Он захотел накричать на этого шутника: .ибо из душа этого, видимо, ему налили на голову до жизни лишь горя, не успев полить ему ровно столько же счастья. Он возопил на шар! . Но ведь в библии нам сказали, что никому не ниспошлют горя более его сил. Но вместо протеста он взметнулся с помощью шара выше и увидел этот самый душ в центре центрифуги человекосчастья

— а ведь поливают неродившихся всех, словно из душа и холодной, и горячей водой, но из двух разных кранов, как в Англии старой. Нет, чтоб взять да смешать и поровну всем и пополам горя да счастья брызнуть

— Ты почти прав, сын мой, одобрил шар, — так и было задумано. Но люди хитрее оказались, нежели их сотворили, ибо каждый только о себе думает, а не как создатель — о других…

— Ты что был священником на земле, отец мой? — передразнил ОН шар, так как его разбирал смех от увиденного и злила собственная неспособность рассмеяться. .

— Нет но мы с тобой встречались однажды. Ты же часто ходил в синагогу…

Он вспомнил молодую жену во время службы наверху – под потолком на балконе нельзя было женщинам спускаться вниз…

— Почему только мужчины в синагогах внизу стояли? Проверил он шара раввина. – Но тот не ответил.- Смотри и все поймешь сам…

Наблюдая за торсами, он снова пожалел, что умершим не дано смеяться. Да, огромный душ таки равномерно и плавно вращался в центре на уровне невидимых голов торсов, излучая фейерверк световой энергии разного цвета — поочередно то изумрудный, то темно голубой, казалось, шел словно дождь .Но комичность происходящего заключалась в том, что то один торс, то другой потешно приседал при излучении пучка синего цвета и прятался за спиной впереди стоящего. При этом двойная доза синего излучения горя собранного из сердец усопших угождала в того, кто не успел пригнуться . И так прятавшиеся за другими успевали пропитаться большей дозой счастья нежели горя. Некоторые даже толкали других и пригибали их силой книзу, когда изумрудный поток бил из «душа» в их направлении. Чье-то счастье миновало тех, кого пригнули вниз насильно и попадало в их обидчиков-эгоистов позади них..

Высшее проявление черного юмора вселенной –или злая шутка дизайнера этого колеса Горясчастья? Кто же вынесет здесь таким способом не более того, что способен вынести? Тут кто толкнул соседа, когда счастье выдают, — тот счастливчик, а кто не спрятался за спиной соседа вовремя — тот горемыка. Получается,что как и в жизни: счастливы скверные души, а страдают хорошие…

«Где он этот программист колеса горесчастья? Чем он думал? Решил, что все люди солдатиками стоять будут с руками по швам и ждать когда им на голову поровну плеснут и горя и счастья?! А, может, где здесь зонты выдают. Как счастье, — так зонт вниз. Как горе — зонт над головой раскрываем!»…

— Ты не заметил что у торсов нет рук? — спокойно поинтересовался шар-раввин.

— А чем же они толкаются? — ОН пригляделся и ахнул: коленками стоящий сзади поддавал под коленки впереди стоящему. « Ну так вот в чем ошибка Создателя! Зачем человека из обезьяны надобно было ставить на две ноги! Остались бы на четвереньках, никто не пригибался бы. И всем бы поровну. Не надо было. людской род выпрямлять…»

— Потому перед Богом на коленях стоят в мольбе, — мудро заметил шар-раввин. — Там все равны.Там никто никого не пнет, а в получении прощения грехов одинаково распределит каскады милосердия из общего душа . И это при жизни дано..всем.

ОН был страшно зол за весь род человеческий на дизайнеров Центрифуги Горесчастья. . Да, нас сделали людьми, подарив нам свободу воли толкать друг друга и красть чужое счастье и подсовывать соседу свое горе. И это и есть выбор судьбы. Это ли свобода выбора? Это на земле мы решаем « быть или не быть» ? А здесь толкнуть или не толкнуть. Бред. Абсурд. Трагикомедия…

Но его гнев от имени всего человечества скоро стих, ибо он постиг все великолепие вселенского замысла, когда, более пристально понаблюдал за торсами, которые потешно занимались физкультурой – присядки делали,заложив руки за голову ..Он заметил, что некоторые человекоптицы вовсе не толкали соседа спереди коленями при выбрасывании пучков счастья из центра колеса, и не приседали, прячась за спиной соседа спереди при пучке светогоря. Некоторые приседали, чтобы счастье направленное в их сторону, миновало их и обрушилось на соседа сзади. Иные пригибали соседа спереди, наклоняясь над ним и закрывая собой при каскаде горя. А некоторые умудрялись даже ногой дать в подыхало соседа сзади, не щадя его, лишь бы он пригнулся и они смогли бы прикрыть его от направленного в него пучка светогоря.

Равин-шар подтвердил догадку: «Это и есть выбор каждого. Потом стоящие вместе воплотятся дружно в жизнь сговорившись разыграть избранный сценарий их судеб, но не узнав друг друга сделают ту же подлость, а некоторые смогут одержать победу над собой. – И чудеса в сердцах тогда народятся, когда те, кто подло толкнул соседа в центрифуге исхода во временную тленность вдруг в жизни наоборот поступит. И душа его вернется свободной от злого умысла в небоград победителем и попадет в самый Престижный зал Почета…»

О admin

Оставить комментарий

Ваш email нигде не будет показанОбязательные для заполнения поля помечены *

*

x

Check Also

Уютный дизайн кухни с банкеткой в яркой шведской квартире, Оформление интерьеров

Уютный дизайн кухни с банкеткой в яркой шведской квартире Добро пожаловать в еще одну очаровательную шведскую квартиру! Классический белоснежный интерьер ...

Дизайн кухни с островом фото

Кухонный остров в коттеджах и городских квартирах: 27 вариантов дизайна островной кухни Эргономика пространства на кухне требует, чтобы человек, занятый ...

Планировка и схема расположения кухни 8, 9, 10 и 12 квадратных метров

Грамотная планировка кухонного пространства очень важна при создании комфортабельного жилья. Многие согласятся, что на эргономичной кухне хозяйки в разы быстрей ...

Кухня по фен-шуй: правила оформления кухни, 50 фото

Древняя китайская философия все чаще оказывается полезной для повседневного использования. Оформление дизайна кухни по фэн-шуй — это всегда стильное и ...

Emerson — Статьи, InSinkErator измельчители

Наиболее часто задаваемые вопросы о измельчителях (утилизаторах, диспоузерах) пищевых отходов. бытовые измельчители InsinkErator. отзывы Современные измельчители (утилизаторы, диспоузеры) пищевых отходовкомпактны ...

Рамочные фасады для кухни: виды, фото и видео обзор рамочных кухонных гарнитуров

Использование рамочных фасадов для кухни: разнообразие дизайна и идей Рамочные фасады сегодня по праву можно назвать универсальными по ряду параметров. ...

Кухня с ароматом кофе

Илья Савинов занимается обжариванием и продажей кофе, и хотел бы, чтоб в интерьере его новой кухни ничто не напоминало ему ...

Кухня по фен-шуй: фото, правила сочетаний и расположения

Правила организации гармоничного пространства: выбираем кухню по фен-шуй: Наш дом, согласно правилам фен-шуй, начинается с входной двери, ну а продолжается ...

Какой цвет кухни выбрать: как подобрать цвет для интерьера кухни

Какой цвет выбрать для кухни: психология цвета в интерьере Какой цвет кухни выбрать, чтобы было красиво, уютно и аппетитно? Стиль ...

Кухня по Фен шуй: цвета, обустройство и расположение

Кухня по Фэн шуй Трудно переоценить значение кухни, особенно в жизни нашего человека. Если сравнить кухню с человеческим организмом, то ...

Куда Поставить Холодильник на Маленькой Или Большой Современной Кухне

Как расположить холодильник на кухне (54 фото): дизайн и планировка интерьера Обычно кухня становится самым проблематичным местом в доме в ...

5 ответов на вопрос: куда поставить холодильник в хрущевке?

Куда поставить холодильник в квартире-«хрущевке»? 5 самых популярных ответов Куда поставить современную модель бытового прибора для хранения продуктов в маленькой ...

Сайт обо всем

Холодильник на маленькой кухне — ФОТО-идеи и интересные видео подборки

Если у вас совсем небольшая кухня, вам, наверняка, не понаслышке известно, как сложно разместить на скученном пространстве все необходимое, причем ...

Как подобрать цвет столешницы для кухни: 55 потрясающих фото и идей

Как выбрать цвет столешницы для кухни: 55 лучших сочетаний дополняющие интерьер После подбора материала важно выбрать цвет столешницы для кухни, ...

Кухня по фен-шуй: правила, выбор цвета кухни, фото интерьера по фэн-шуй

Фен-шуй на кухне, или Как с помощью кухни сделать свою жизнь благополучной Кухня – это не просто место для приготовления ...

Красная кухня: фото коллекция ярких интерьеров для максималистов

32 стильных способа не превратить красную кухню в пекло — советы дизайнеров + фото Красный – цвет любви, страсти, жизни, ...

Рейтинг@Mail.ru
Яндекс.Метрика